Федута: «А потом из библиотеки начали исчезать книги. Сначала исчезли книги Светланы Алексиевич»

Всю жизнь я читаю книги. Читать, согласно домашней легенде, я научился в три с половиной года. Как — «читать»?

Знал буквы и умел составлять из них слова. Полноценное умение читать пришло уже лет в шесть. И тогда мама взяла меня за руку и повела по книжным магазинам.

Она сама знакомилась с заведующими магазинов, представляла меня им и говорила:

— Если Саша придет без меня и попросит оставить ему книгу, оставляйте на час. Только посмотрите, чтобы она подходила ему по возрасту.

Мой покупательский бюджет в неделю составлял три рубля. Это были по тем временам большие деньги. Если я видел в магазине книгу, которая мне нравилась, и просил ее отложить, шел к маме на табачную фабрику.

Ей звонили в цех, кто-то из мастеров — тетя Лида или тетя Вера — приходили за мной, и я шел в цех, к маме, чьи волосы сладко пахли свежим табаком. Мама выслушивала меня, давала мне требуемую сумму, и я уходил за книгой.

Потом были библиотеки. Я был записан в школьную библиотеку, где Лилия Ильинична учила нас, помимо всего прочего, как в домашних условиях переплетать «больные» книжки.

Я ходил в библиотеку «табачки», где Любовь Ивановна, прихрамывая, отводила меня в фонд, к книжным стеллажам, и я, задыхаясь от счастья, вытаскивал толстенные тома с полок.

И была городская детская библиотека. И была городская взрослая библиотеки имени Макаенка. И была университетская библиотека, и областная библиотека имени Карского.

И были национальная библиотека («ленинка») Беларуси, и национальная библиотека имени Мажвидаса (Литва), и Российские государственная и национальная библиотеки. И были Библиотека Народова в Варшаве и Ягеллонская библиотека в Кракове…

А потом я стал читателем библиотеки исправительной колонии № 15, в Могилеве. Там странная библиотека. Какие-то книги были в ней изначально. Какие-то пожертвовали городская и областная библиотеки Могилева.

Что-то отдавали особо благочестивые осужденные, которым присылали книги из дома (до определенного момента разрешали и это).

А потом примерно 10% осужденных оказались либо «экстремистами», либо «террористами», и читателей стало в разы больше.

Самый дешевый ресурс в колонии — это свободное время. Его некуда девать. Кто-то, нарушая правила внутреннего распорядка колонии, использует его для сна. Кто-то смотрит телевизор, точно надеясь, что в новостях, кроме очередных известий с фронта, будь то российско-украинский или фронт беларуских полевых работ, сообщат что-то новое и необычное.

Но раз в неделю, согласно графику, дружным строем толпа читателей идет в клуб, чтобы там, в течение двадцати минут (укладывайся, как знаешь) успеть захватить ту самую книгу, которая захватит тебя.

Кто-то читал «дешевое» во всех отношениях фэнтези или очередную вампирскую сагу. Кто-то — бесконечные, столь же «дешевые» детективы.

Но многие читали классику. Настоящие. Нарасхват шел Достоевский («из наших», «тоже зэк»). Зачитывались Ремарком («там и война, и любовь»; «политические, тут про эмиграцию!», но главное — о настоящей мужской дружбе, которая вынесет все).

Были любители Булгакова, Хемингуэя, Уайльда, Стивенсона, Василя Быкова и Бондарева… Были те, у кого доходили руки до поэм Якуба Коласа. За Короткевичем записывались в очередь.

Молодежь звала меня «дядей Гуглем»: я составлял для них, как и пристало вполне искусственному интеллекту, рекомендательные списки. Так в читательском обиходе появлялись Цвейг, Голсуорси, Дрюон, Гончаров, Лесков, Алексей Н. Толстой и даже Горький.

… А потом из библиотеки начали исчезать книги. Сначала исчезли книги Светланы Алексиевич. Их было немного, в основном ранние — «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва».

Потом исчезли книги российских «иноагентов» — Акунина, Пелевина, Улицкой, Дмитрия Быкова (хорошо, я успел прочитать его «Орфографию» и «Остромова»).

Полками изымались книги по философии и психологии. Исчезли воспоминания Виктора Франкла (вероятно, чтобы судьба психолога в концлагере не напоминала нам о собственных наших судьбах).

Конечно, испарились книги на иностранных языках; а ведь были на английском и тот же Хемингуэй, и Конан Дойл, причем с советских еще времен.

Куда их уносили, я не знаю до сих пор. Один из «знающих» представителей зэковской «номенклатуры», так называемых «козлов», по секрету рассказывал, что их сжигают в котельной нашей колонии. Даже не списывают, просто — сжигают. Книги умирали, продолжая согревать нас.

Одно время я спасался подпиской на журналы. Ко мне приходили «Новое литературное обозрение», «Неприкосновенный запас», «Вопросы литературы». На «Неприкосновенный запас» я «подсадил» не только нескольких «экстремистов» из нашего отряда, но и других читателей: его читали философ из Минска (статья 139, убийство), сутенер из Казани, ветеринар из Кировского района…

А потом мне запретили выписывать эти журналы. Сказали, что «НЛО» и «Неприкосновенный запас» публикуют иноагентов. Я пытался возразить: у нас в законодательстве нет такого понятия, да и подписку я осуществлял по каталогу «Белпочты», стало быть, выписывать можно.

Мне ответили: на свободе можно, а вам — нельзя. И под горячую руку отняли у меня и «Вопросы литературы». Ну, чтобы не задавал не нужных никому вопросов.

Но в библиотеке стоял оранжевый двухтомник Виктора Шкловского, стояла «Роль читателя» Умберто Эко. Стояли подаренные мне Борисом Натановичем П-ком, а потом подаренные мною библиотеке два тома мемуаров Солженицына. И книги Евгении Гинзбург, и Варлама Шаламова, и Олега Волкова…

И вся наша жизнь, от Библии и Гомера до Глуховского и Гандлевского стояла там, точно ожидая, что кто-нибудь из неожиданных читателей-зэков найдет в этих книгах забвение и отдохновение.